Жанр: Книги

Антуан де Сент-Экзюпери

ФРАНЦИЯ ПРЕЖДЕ ВСЕГО

Немецкая ночь заволокла всю нашу землю.[1 — Немецкая ночь
заволокла всю нашу землю. — 8 ноября 1942 г. англо-
американские войска высадились в Марокко и Алжире. 200-
тысячная французская армия, размещенная там и имевшая
приказ правительства Виши не допускать высадки союзников,
после непродолжительного сопротивления прекратила огонь,
а затем перешла на их сторону. В ответ на это, чтобы
предупредить подобный поворот дел в случае высадки в
южной зоне Франции, немецкая армия вступила в эту зону,
оккупировав тем самым всю территорию страны.
Существовавшая до тех пор французская «армия перемирия»
была распущена, французские моряки в Тулоне затопили свои
корабли, чтобы они не достались немцам. В результате
изменилась не только военно-стратегическая, но и
политическая обстановка: с одной стороны,
коллаборационистское правительство Виши, лишившись
вооруженных сил и оказавшись в зоне немецкой оккупации,
окончательно утратило всякую видимость самостоятельности,
с другой стороны, в Северной Африке, на территории
французской колониальной империи, возникли условия для
восстановления независимой французской государственности.
Обе эти проблемы: политический крах вишизма и вопрос о
новой власти, создаваемой в Северной Африке, — и
рассматриваются в статье Сент-Экзюпери. (Здесь и далее
комментарии Сергея Зенкина.)] До сих пор нам еще
удавалось узнать что-нибудь о тех, кто нам дорог. Нам еще
удавалось напомнить им о нашей любви, хоть мы и не могли
разделить с ними их горький хлеб. Нам было слышно
издалека их дыхание. С этим покончено. Теперь во Франции
царит безмолвие. Она затерялась где-то там, в ночи,
словно корабль с потушенными огнями. Все, что в ней есть
сознательного, духовного, притаилось в самых ее недрах.
Мы не знаем ничего, не знаем даже имен заложников,
которые завтра будут расстреляны немцами.

В подземельях, среди угнетенных рождаются на свет новые
истины. Так давайте не будем бахвалиться. Там — сорок
миллионов французов, обращенных в рабство. Нам ли нести
духовный огонь тем, кто питает его собственной плотью,
словно свеча воском! Они лучше нашего разберутся в том,
что нужно Франции. Право на их стороне. Все наши
разглагольствования о социологии, политике и даже об
искусстве ничего не стоят по сравнению с их мыслью. Они
не станут читать наши книги. Они не станут слушать наши
речи. От наших идей их, чего доброго, стошнит. Мы должны
вести себя бесконечно скромнее. Наши политические
дискуссии — это дискуссии призраков, наши притязания
просто смешны. Мы не представители Франции. Мы можем
только служить ей.[2 — Мы не представители Франции. Мы
можем только служить ей. — Писатель полемизирует с
голлистами, отвергая их намерение создать временное
правительство Франции за ее пределами. По его мнению,
право на это имеет только французский народ, в данный
момент живущий «заложником» у немецких оккупантов. (ср.
«Письмо заложнику»).] Что бы мы ни сделали, у нас нет
никакого права на ее благодарность. Открытый бой
невозможно сравнить с ночным бандитским налетом. Ремесло
солдата невозможно сравнить с ремеслом заложника. Только
те, кто там, — истинные святые. Даже если нам вскоре
выпадет честь сражаться, все равно мы останемся в долгу.
Мы все в долгу как в шелку. Это первая и незыблемая
истина.

Давайте же объединимся ради общего служения, французы.
Для начала я скажу несколько слов о распрях, разобщивших
нас; надо искать против них лекарство. Потому что на
Францию напала хворь. Тяжкая хворь. Многие из нас, кого
мучит больная совесть, нуждаются в исцелении. Пусть же
они исцелятся. Благодаря такому чуду, как вступление в
войну американцев, самые разные пути сходятся на едином
перекрестке. К чему нам вязнуть в старых распрях? Нужно
объединять, а не разделять, раскрывать объятия, а не
отталкивать.

Разве наши распри — причина для ненависти? Кто возьмет на
себя смелость утверждать, что он во всем прав? Человек
располагает чрезвычайно узким полем зрения. Язык — орудие
несовершенное. Жизнь ставит такие проблемы, от которых
все формулы трещат по швам.

Будем же беспристрастны. Член бюро парижского
муниципалитета под давлением острой необходимости был
вынужден вступить в переговоры с победителем о том, чтобы
Франция получила подачку — немного смазки для наших
железнодорожных вагонов (у Франции нет больше ни бензина,
ни даже лошадей, а ей нужно кормить свои города). Позже
офицеры из комиссии по перемирию[3 — Комиссия по
перемирию — немецко-французский орган, созданный в конце
июня 1940 г. в городе Висбадене (Германия) для выполнения
условий перемирия между двумя странами.] опишут нам этот
постоянный свирепый шантаж. Четверть оборота ключа,
регулирующего поставки этого продукта, — и за полгода
умрет на шесть тысяч детей больше. Когда гибнет
расстрелянный заложник — честь ему и слава. Его гибель —
цемент, скрепляющий единство Франции. Но когда немцы,
просто-напросто задержав поставку смазки. истребляют сто
тысяч пятилетних заложников, ничто не искупит этого
медленного, безмолвного кровотечения.

Кроме того, для вас не секрет, что если бы Франция
расторгла соглашение о перемирии, то с юридической точки
зрения это было бы равносильно возврату к состоянию войны
А возврат к состоянию войны дает оккупантам право брать в
плен всех мужчин, подлежащих мобилизации. Этот шантаж лег
на Францию тяжким бременем. Угроза была самая что ни на
есть недвусмысленная. С немецким шантажом шутки плохи.
Немецкие лагеря — это фабрики, продукция которых трупы. В
сущности, нашей стране грозило полное истребление, под
видом законных административных мер, шести миллионов
взрослых мужчин. Безоружная Франция не могла голыми
руками сопротивляться этой охоте на рабов.

И вот наконец союзники в семьдесят шесть часов
высаживаются в Северной Африке, и это доказывает, что
Германия несмотря на самый свирепый шантаж, за два года
террора не сумела полностью блокировать эту самую
Северную Африку. Кое-где во Франции крепко давало о себе
знать Сопротивление. Победа в Северной Африке была, быть
может, одержана отчасти и нашими пятьюстами тысячами
погибших детей.

Ах, французы, стоит нам свести наши расхождения к их
истинным размерам — и этого достаточно, чтобы всем нам
заключить между собой мир. Нас никогда ничего и не
разделяло, кроме взглядов на значение нацистского
шантажа.

Одни думали так: «Если немцы вздумают уничтожить
французский народ, они его уничтожат, несмотря ни на что.
Шантаж надо презирать. Ничто не влияет ни на решения, ни
на высказывания правительства Виши».

Другие думали так: «Мы имеем дело не с простым шантажом;
мы имеем дело с таким лютым шантажом, равного которому не
бывало в истории человечества. Франция, не идя на уступки
в главном, только и может что хитрить на словах, чтобы
отсрочивать со дня на день свое уничтожение».

Французы, неужели, по-вашему, эти разные мнения об
истинных намерениях бывшего правительства — повод для
взаимной ненависти? Как бы ни расходились мы во мнениях,
мы едины в общей нашей ненависти к захватчику. Кроме
того, эта расхождения стали менее ощутимыми уже тогда,
когда дорвавшийся до власти Лаваль выдал нацистам
еврейских беженцев.[4 — …когда дорвавшийся до власти
Лаваль выдал нацистам еврейских беженцев. — Пьер Лаваль
(1883–1945), в апреле 1942 г. назначенный (после более
чем годичной опалы) премьер-министром в правительстве
Виши, в июле осуществил ряд расистских мер, в частности
было принято решение об аресте и выдаче немецким властям
находившихся во Франции евреев иностранного
происхождения. Большинство этих людей было затем
уничтожено в гитлеровских лагерях смерти.]
Солидаризируясь со всем французским населением, мы
считаем право убежища священным. Итак, теперь
существовавшие между нами распри стали беспредметными:
режим Виши мертв.

Виши унес с собой в могилу свои неразрешимые вопросы,
свои противоречия, свою откровенность и свои хитрости,
свои подлости и свою лихость. Давайте заранее уступим
роль судей историкам и военным трибуналам, чье время
придет после войны. Сейчас важнее служить Франции, а не
спорить о ее истории.

Тотальная немецкая оккупация разрешила все наши споры и
облегчила нам муки совести. Хотите примириться Друг с
другом, французы? Нет больше ни малейшего повода для
раздоров. Давайте откажемся от партийных пристрастий. Во
имя чего нам ненавидеть друг друга? Для чего нам
завидовать друг другу? Дело ведь не в том, кому какая
должность достанется. Дело ведь не в борьбе за должности.
Единственные вакантные должности сейчас — солдатские, да
еще, может быть, покойные ложа на каком-нибудь скромном
кладбище в Северной Африке.

По французским законам, человек подлежит призыву в армию
до сорока восьми лет. Мы все должны быть призваны, от
восемнадцатилетних до сорокавосьмилетних. Речь уже не о
том, чтобы у нас спрашивали, хотим мы или не хотим
принести себя в жертву. Чтобы склонить чашу весов, нужно
призвать нас всех вместе усесться на эту чашу, вот и все.

И все-таки, даже если признать наши старые распри не
более чем распрями историков, нашему единству грозит и
другая опасность. Французы, давайте наберемся мужества,
чтобы ее превозмочь. Многие из нас беспокоятся о том,
чтобы нас возглавил именно тот вождь, а не иной.[5 —
Многие из нас беспокоятся о том, чтобы нас возглавил
именно тот вождь, а не иной. — В момент написания статьи
Сент-Экзюпери имел в виду двух конкретных «вождей»,
боровшихся за власть: во-первых, генерала Шарля де Голля
(1890–1970), который с 1940 г. возглавлял базировавшееся
в Англии движение «Сражающаяся Франция», и, во-вторых,
генерала Анри Жиро (1879–1949), который весной 1942 г.
совершил нашумевший побег из немецкого плена и которого
англо-американские союзники прочили на пост Главы новой
французской администрации в Северной Африке. Оба генерала
стояли за продолжение Францией войны в составе
антифашистской коалиции, но если де Голль решительно
отвергал какие-либо контакты с вишистами, то Жиро, хотя
сам и не был запятнан коллаборационизмом, относился к
вишистским властям примирительно — сохранял в силе
введенные ими законы, привлекал к сотрудничеству их
чиновников. Сент-Экзюпери первоначально полагал, что
именно Жиро, как деятель более «умеренный» и далекий от
партийной борьбы, способен обеспечить национальное
единство французов, необходимое для освобождения родины;
позднее, встретившись с генералом лично, он быстро
разочаровался в нем как в государственном деятеле. Что
касается выдвигаемого писателем лозунга бороться за
спасение Франции, «отказавшись от партийных пристрастий»,
то еще до публикации статьи стала очевидна его
утопичность: 22 ноября американские представители,
продолжавшие политическую игру с Виши, заключили
соглашение с адмиралом Франсуа Дарланом (1881–1942),
признав его французским верховным комиссаром Северной
Африки. Появление этой одиозной фигуры (Дарлан был одним
из крупных представителей коллаборационистской
администрации, более года возглавлял правительство Виши)
в роли «вождя» французских патриотических сил показало
иллюзорность упований Сент-Экзюпери на внеполитическое,
«чисто военное» руководство этими силами.] Чтобы
восторжествовал именно тот строй, а не этот. Им уже
мерещится на горизонте призрак несправедливости. Зачем
осложнять себе жизнь? Сейчас не время бояться
несправедливости, не время думать о личном. Если каменщик
отдает все силы возведению собора, собор не причинит ему
зла. От нас требуется только одно: чтобы мы воевали. Я
чувствую, что надежно защищен от всякой несправедливости.
Неужели кто-нибудь может обойтись со мной несправедливо
из-за того, что я лелею единственную мечту — вновь
обрести в Тунисе товарищей по группе 2/33, с которыми жил
вместе девять военных месяцев, а потом было беспощадное
наступление немцев, стоившее нам двух третей наших
экипажей, а потом бегство в Северную Африку накануне
перемирия. Французы, хватит нам спорить о старшинстве, о
почестях, о справедливости и о том, кто главнее. Ничего
этого нам не предлагают. Нам предлагают винтовки. Их
хватит на всех.

Я бесконечно спокоен и обязан этим спокойствием тому, что
не чувствую ни малейшего призвания играть роль судьи.
Общность, к которой я примыкаю, — не партия и не секта:
это моя родина. временное общественное устройство Франции
дело французского государства. Уж об этом-то позаботятся
Англия и Соединенные Штаты. Наша задача — нажимать на
гашетку пулемета, а потому не будем беспокоиться о
вопросах, которые предстоит решить потом. Истинный наш
вождь Франция, обреченная на молчание. Будь прокляты все
партийные, клановые и прочие розни!

Мы желаем теперь только одного (и мы вправе высказать это
желание, поскольку оно всех нас объединяет) — подчиняться
не политическим вождям, а военным, потому что честь,
отдаваемая солдатом солдату, возвеличивает не того
солдата, ком) отдали честь, не партию, а Народ. Мы знаем,
что такое власть для генерала де Голля и генерала Жиро:
для них это служение. Они первые из тех, кто служит. И
этого нам достаточно, потому что все распри, которые еще
вчера могли нас остановить, сегодня потеряли значение или
вовсе исчезли.

Вот, по-моему, итог, к которому мы пришли. Необходимо,
чтобы наши друзья в Соединенных Штатах увидели истинное
лицо Франции. Сейчас она представляется всему свету
каким-то осиным гнездом. Это несправедливо. Слышно одних
спорщиков. Молчуны не делают много шума…

Я предлагаю всем французам, молчавшим до сих пор,
засвидетельствовать г-ну Корделлу Хэллу[6 — Хзлл Корделл
(1871–1955) — государственный секретарь США в 1933–1944
гг.] наше истинное настроение; для этого мы должны один-
единственный раз нарушить молчание и отправить ему —
каждый от своего имени — такую телеграмму:

«Просим оказать нам честь, предоставив любую возможность
служить. Желаем военной мобилизации всех французов,
находящихся в Соединенных Штатах. Заранее согласны на
любую организацию, которая будет признана целесообразной.
Поскольку всякий раскол среди французов нам ненавистен,
мы хотим, чтобы эта организация оставалась вообще вне
политики».

Они там в государственном департаменте будут поражены
тем, как много французов выскажется за единство. Что бы о
нас ни думали, большинство из нас в глубине души питает
лишь любовь к нашей цивилизации и к нашей родине.

Отринем все раздоры, французы. Когда мы на борту
бомбардировщика заспорим с пятью или шестью
«мессершмиттами», наши былые споры покажутся нам
смехотворными. Когда в 1940 году я возвращался с задания
в изрешеченном пулями самолете, я с наслаждением пил
превосходное перно в баре нашей эскадрильи. И выигрывал в
кости рюмку перно то у товарища-роялиста, то у товарища-
социалиста, то у лейтенанта Израэля,[7 — Израэль Жан —
боевой товарищ Сент-Экзюпери по кампании 1940 г.,
командир эскадрильи; о его героизме говорится в «Военном
летчике».] еврея, который был отважнее нас всех. И мы
пили вместе, чувствуя, как бесконечно дороги друг другу.


Оставить отзыв