Жанр: Книги

Антуан де Сент-Экзюпери

ПАНГЕРМАНИЗМ И ЕГО ПРОПАГАНДА

Германская пропаганда работает с изобретательностью на
манер американских киностудий, где специальные группы
придумывают новые трюки. Всякий раз команды немецких
публицистов силятся разрешить следующую проблему:
Германии, чтобы расшириться, необходимо захватить такую-
то территорию. Как изобразить очередное притязание так,
чтобы сломить логику и успокоить совесть всего мира? И
команда швыряет в мир формулы — они, как всегда,
находятся, — которые противоречат друг другу, но это не
имеет никакого значения: торговцам рекламой прекрасно
известно, что у толпы начисто отсутствует память.

Мы долго поддавались на эту уловку. Мы серьезнейшим
образом обсуждали любые аргументы в оправдание
побудительных мотивов противника, пытались понять его
доводы, проверить их искренность, уличить его в
противоречиях. Мы пользовались словами там, где слова
бесполезны. Все эти формулы были только прикрытием, а
речь шла исключительно о том, чтобы прибавить к немецкой
земле новые территории. А какая нация населяет их, какова
ее плотность и духовные стремления — безразлично.

Нас сбили с толку жульнические правила игры, навязанные
противником, хотя нас все-таки извиняет то, что мы люди и
полагали, будто люди в своих действиях руководствуются
философией, религией или доктринами. Раз люди, полагали
мы, готовы сражаться и гибнуть за какое-то дело, значит,
это дело завладело их умами. Мы забыли, что существуют
побуждения, не имеющие ничего общего с разумом, и что
один народ может стремиться пожрать другой, как пожирают
друг друга простейшие организмы.

Мы позабыли об этом, потому что для нас цивилизация
означала главенство разума над примитивными инстинктами.
Но у них разум сведен к роли прислужника, обязанного
оправдывать инстинкты организма. Пангерманские борзописцы
ссылаются на Гёте и Баха. Иными словами, Гёте и Бах,
которых в нынешней Германии сгноили бы в концентрационном
лагере, или, подобно Эйнштейну, изгнали, используются для
оправдания газовой войны и бомбардировки беззащитных
городов. Нет, пангерманизм не имеет ничего общего с Гёте
и Бахом, низведенными таким образом до уровня рабов. Он
не имеет ничего общего с понятием международного права,
ничего общего с жизненным пространством. Речь тут идет
просто о пространстве. Пангерманизм — это стремление к
экспансии. Стремление, от природы присущее всем животным.
Всякий вид стремится размножиться и вытеснить все другие.

Если для пангерманизма и существует какое-то оправдание,
то звучит оно так — и это вовсе не шутка, мы найдем его
либо зашифрованным, либо ясно сформулированным во всех
нацистских писаниях: мы, немцы, заслуживаем того, чтобы
расширить нашу территорию, поглотить наших соседей,
использовать их достояние для нашего возвеличивания,
потому что стремление расшириться признак жизненной силы
и только мы одни испытываем подобный позыв. Наше
превосходство над противником в том и заключается, что мы
хотим завоевывать, а наш выродившийся противник не
способен испытывать такое желание.

Но сейчас мы уже знаем, что сложить оружие означало бы
поощрить аппетиты Германии. А чем она удовлетворит их
завтра? Действия ее не объяснить сколько-нибудь разумной
концепцией. Германия вовсе не стремится к целям, которые
можно строго обосновать. Ее цели — всего лишь
последовательные ставки в игре, удобные пропагандистские
предлоги. А подлинная цель Германии просто-напросто
увеличение своей территории.

Вот почему речь для нас идет не только о борьбе против
нацизма, за Польшу, Чехословакию, за цивилизацию — речь
идет, прежде всего, о борьбе за право на существование. И
те, кто ушел в армию с фермы, из лавки, с завода,
сражаются за то чтобы не превратиться в удобрение для
процветающей германской нации. Они отстаивают свое право
на жизнь, на мирную жизнь.

Искушение — это соблазн, когда Дух дремлет, смириться
перед доводами Рассудка.

Какой прок в том, что я сложу голову в этом горном
обвале. Не знаю. Мне сотни раз говорили: «Давайте мы вас
используем на том или этом посту. Ваше место там. Там вы
принесете куда больше пользы, чем в эскадрилье. Летчиков
можно готовить тысячами…» Довод несокрушимый. Впрочем,
все доводы всегда несокрушимы. Рассудком я соглашался, но
мой инстинкт брал верх над рассудком. Почему все эти
настояния казались мне как бы иллюзорными, хотя я ничего
не мог против них возразить? Я думал: «Интеллигентов,
словно банки с вареньем, берегут на потом на полках
ведомства пропаганды, чтобы полакомиться после войны…»
Нет, это не ответ! И сегодня я, как и мои товарищи,
поднялся в воздух вопреки всяческим доводам, вопреки
любой очевидности, вопреки инстинкту самосохранения.
Придет час, когда я постигну, что, поступив наперекор
рассудку, я поступил разумно.