Жанр: Книги

Повести Лескова Левша краткое содержание

 

Лесков Николай Семенович

Левша

         (Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то он захотелпо Европе проездиться и в разных  государствах чудес посмотреть. Объездил онвсе страны и  везде через свою  ласковость  всегда  имел  самые междоусобныеразговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторонупреклонять хотели,  но  при  нем был  донской  казак  Платов,  который этогосклонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя  домой манил.И  чуть  если Платов  заметит,  что  государь  чем-нибудь иностранным  оченьинтересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: «так  и так,и у нас дома свое не хуже есть,— и чем-нибудь отведет.     Англичане это знали и к  приезду  государеву выдумали разные  хитрости,чтобы его чужестранностью пленить и  от русских отвлечь, и во многих случаяхони  этого  достигали, особенно  в  больших  собраниях,  где  Платов не  могпо-французски вполне говорить; но он этим  мало и интересовался,  потому чтобыл человек  женатый и все французские разговоры считал за пустяки,  которыене стоят воображения.  А когда англичане стали звать государя во всякие своицейгаузы, оружейные и мыльно-пильные заводы, чтобы показать свое над нами вовсех вещах преимущество и тем славиться,— Платов сказал себе:     — Ну уж тут шабаш. До этих пор еще я терпел,  а дальше нельзя. Сумею яили не сумею говорить, а своих людей не выдам.     И только он сказал себе такое слово, как государь ему говорит:     — Так и так, завтра мы с тобою едем их оружейную кунсткамеру смотреть.Там,—  говорит,— такие природы совершенства,  что как  посмотришь,  то ужебольше не будешь спорить,  что  мы,  русские, со  своим  значением никуда негодимся.     Платов  ничего  государю  не  ответил, только  свой  грабоватый  нос  влохматую бурку спустил, а  пришел  в свою  квартиру, велел денщику подать изпогребца  фляжку кавказской водки-кислярки[1],  дерябнул хороший стакан,  надорожний складень богу помолился, буркой укрылся и захрапел так, что во всемдоме англичанам никому спать нельзя было.     Думал: утро ночи мудренее.

ГЛАВА ВТОРАЯ

На  другой  день поехали  государь  с  Платовым в  кунсткамеры.  Большегосударь никого  из  русских с  собою не взял, потому что карету  им  подалидвухсестную.     Приезжают  в  пребольшое  здание —  подъезд  неописанный, коридоры  добесконечности,  а  комнаты одна  в  одну,  и,  наконец, в самом главном залеразные  огромадные  бюстры,  и   посредине  под  Балдахином   стоит   Аболонполведерский.     Государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что смотрит;а  тот идет глаза опустивши,  как будто  ничего не  видит,— только из  усовкольца вьет.     Англичане сразу  стали показывать разные удивления  и пояснять,  что  кчему  у  них  приноровлено  для  военных  обстоятельств: буреметры  морские,мерблюзьи  мантоны  пеших  полков,  а  для  конницы  смолевые  непромокабли.Государь на все это радуется, все кажется ему очень  хорошо, а Платов держитсвою ажидацию, что для него все ничего не значит.     Государь говорит:     —  Как это возможно —  отчего  в тебе такое бесчувствие?  Неужто тебездесь ничто не удивительно? А Платов отвечает:     — Мне здесь то одно удивительно, что мои донцы-молодцы без всего этоговоевали и дванадесять язык прогнали.     Государь говорит:     — Это безрассудок.     Платов отвечает:     — Не знаю, к чему отнести, но спорить не смею и должен молчать.     А англичане, видя между государя такую перемолвку, сейчас подвели его ксамому Аболону полведерскому и берут у того из одной руки Мортимерово ружье,а из другой пистолю.     — Вот,— говорят,— какая у нас производительность,— и подают ружье.     Государь на  Мортимерово  ружье посмотрел спокойно, потому  что  у неготакие в Царском Селе есть, а они потом дают ему пистолю и говорят:     — Это  пистоля  неизвестного,  неподражаемого  мастерства  —  ее  нашадмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.     Государь взглянул на пистолю и наглядеться не может.     Взахался ужасно.     — Ах, ах, ах,— говорит,— как это так… как это даже можно так тонкосделать! — И к Платову по-русски оборачивается и говорит: — Вот если  бы уменя был хотя один такой мастер в  России, так я  бы  этим весьма счастливыйбыл и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.     А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большиешаровары  и тащит  оттуда  ружейную  отвертку.  Англичане  говорят: «Это  неотворяется», а он, внимания  не обращая, ну замок  ковырять.  Повернул  раз,повернул два — замок и вынулся. Платов  показывает  государю собачку, а тамна самом сугибе сделана русская надпись: «Иван Москвин во граде Туле».     Англичане удивляются и друг дружку поталкивают:     — Ох-де, мы маху дали!     А государь Платову грустно говорит:     — Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем.     Сели опять в ту же двухсестную карету и поехали, и государь в этот деньна  бале  был, а Платов еще 6ольший  стакан кислярки выдушил и  спал крепкимказачьим сном.     Было ему и радостно, что он англичан оконфузил, а тульского мастера  наточку  вида  поставил, но было и досадно: зачем  государь  под  такой случайангличан сожалел!     «Через что это государь огорчился? — думал Платов,  — совсем того  непонимаю»,—  и в  таком рассуждении  он два раза вставал,  крестился и водкупил, пока насильно на себя крепкий сон навел.     А англичане же в  это самое  время  тоже  не  спали, потому  что  и  имзавертело. Пока государь на бале веселился,  они ему  такое  новое удивлениеподстроили, что у Платова всю фантазию отняли.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На другой день, как Платов к государю с  добрым утром явился, тот ему иговорит:     —  Пусть  сейчас  заложат  двухсестную  карету,  и   поедем   в  новыекунсткамеры смотреть.     Платов  даже  осмелился  доложить, что не  довольно ли, мол, чужеземныепродукты смотреть  и  не лучше ли к себе  в  Россию собираться, но  государьговорит:     —  Нет,  я  еще желаю другие новости видеть: мне  хвалили,  как  у нихпервый сорт сахар делают.     Поехали.     Англичане всє государю  показывают:  какие у них разные первые сорта, аПлатов смотрел, смотрел да вдруг говорит:     — А покажите-ка нам ваших заводов сахар молво?     А  англичане  и   не  знают,  что  это  такое  молво.  Перешептываются,перемигиваются, твердят друг дружке: «Молво, молво», а понять  не могут, чтоэто у  нас такой сахар делается, и должны сознаться,  что  у них  все сахараесть, а «молва» нет.     Платов говорит:     — Ну, так и нечем хвастаться. Приезжайте к нам, мы вас  напоим  чаем снастоящим молво Бобринского завода.     А государь его за рукав дернул и тихо сказал:     — Пожалуйста, не порть мне политики.     Тогда англичане позвали государя  в самую  последнюю кунсткамеру, где уних со всего света собраны  минеральные камни и  нимфозории, начиная с самойогромнейшей египетской  керамиды до закожной блохи,  которую  глазам  видетьневозможно, а угрызение ее между кожей и телом.     Государь поехал.     Осмотрели керамиды и всякие чучелы и выходят вон, а Платов думает себе:     «Вот, слава богу, все благополучно: государь ничему не удивляется».     Но только пришли в  самую последнюю,  комнату, а тут стоят их рабочие втужурных жилетках и в фартуках и держат поднос, на котором ничего нет.     Государь вдруг и удивился, что ему подают пустой поднос.     — Что это такое значит? — спрашивает; а аглицкие мастера отвечают:     — Это вашему величеству наше покорное поднесение.     — Что же это?     — А вот, — говорят, — изволите видеть сориночку?     Государь посмотрел  и видит: точно,  лежит на серебряном подносе  самаякрошечная соринка.     Работники говорят:     — Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять.     — На что же мне эта соринка?     — Это, — отвечают, — не соринка, а нимфозория.     — Живая она?     —  Никак нет,— отвечают,— не живая, а из чистой из  аглицкой стали визображении  блохи  нами  выкована, и  в середине в  ней  завод  и  пружина.Извольте ключиком повернуть: она сейчас начнет дансе танцевать.     Государь залюбопытствовал и спрашивает:     — А где же ключик?     А англичане говорят:     — Здесь и ключ перед вашими очами.     — Отчего же,— государь говорит,— я его не вижу?     — Потому,— отвечают,— что это надо в мелкоскоп.     Подали  мелкоскоп,  и государь увидел, что возле блохи действительно наподносе ключик лежит.     — Извольте,—  говорят,—  взять ее на ладошечку  — у нее  в  пузичкезаводная дырка, а ключ семь поворотов имеет, и тогда она пойдет дансе…     Насилу  государь  этот  ключик  ухватил  и  насилу  его в  щепотке  могудержать,  а  в  другую щепотку  блошку взял  и только  ключик  вставил, какпочувствовал,  что  она  начинает  усиками  водить,   потом  ножками   сталаперебирать, а  наконец  вдруг прыгнула  и  на одном  лету прямое дансе и двеверояции в  сторону, потом  в  другую,  и  так  в  три верояции  всю каврильстанцевала.     Государь  сразу же велел англичанам миллион дать, какими  сами  захотятденьгами,— хотят серебряными пятачками, хотят мелкими ассигнациями.     Англичане попросили, чтобы им серебром отпустили, потому что в бумажкахони толку не знают; а  потом сейчас и другую свою хитрость показали: блоху вдар подали, а футляра на нее не  принесли: без футляра же ни ее,  ни ключикадержать нельзя, потому что затеряются и в сору их  так и выбросят.  А футлярна  нее у  них сделан из цельного  бриллиантового орех а—  и ей местечко  всередине выдавлено. Этого они не подали,  потому что футляры, говорят, будтоказенный, а у  них насчет  казенного строго,  хоть и  для государя — нельзяжертвовать.     Платов было очень рассердился, потому что, говорит:     — Для чего такое мошенничество!  Дар сделали и миллион за то получили,и  все  еще  недостаточно!  Футляр,—  говорит,—  всегда  при  всякой  вещипринадлежит.     Но государь говорит:     — Оставь, пожалуйста, это не твое дело — не порть мне политики. У нихсвой обычай.— И  спрашивает:  — Сколько тот орех  стоит,  в  котором блохаместится?     Англичане положили за это еще пять тысяч.     Государь Александр Павлович сказал: «Выплатить», а сам опустил блошку вэтот  орешек, а с  нею  вместе и  ключик, а  чтобы не потерять  самый  орех,опустил  его в свою  золотую табакерку,  а  табакерку велел положить в  своюдорожную  шкатулку,  которая  вся  выстлана  преламутом  и,  рыбьей  костью.Аглицких же мастеров государь с честью отпустил и сказал им: «Вы есть первыемастера на всем свете, и мои люди супротив вас сделать ничего не могут».     Те  остались этим очень довольны, а Платов ничего против слов  государяпроизнести не мог. Только взял мелкоскоп да, ничего не говоря, себе в карманспустил, потому что «он  сюда же,— говорит,— принадлежит, а денег вы и безтого у нас много взяли».     Государь, этого не знал до самого приезда в Россию, а уехали они скоро,потому  что  у государя от военных  дел  сделалась  меланхолия  и он захотелдуховную  исповедь  иметь в Таганроге  у  попа Федота[2]. Дорогой  у  них  сПлатовым  очень  мало  приятного разговора  было, потому  они совсем  разныхмыслей  сделались:  государь так  соображал, что  англичанам  нет  равных  вискусстве, а Платов  доводил,  что  и  наши на что  взглянут  —  всє  могутсделать, но только им  полезного ученья нет. И представлял  государю, что  уаглицких   мастеров   совсем  на   все   другие   правила  жизни,  науки   ипродовольствия, и  каждый человек у них  себе все абсолютные  обстоятельстваперед собою имеет, и через то в нем совсем другой смысл.     Государь этого  не  хотел долго слушать, а  Платов, видя это,  не  сталусиливаться. Так они и ехали молча, только Платов на каждой станции выйдет ис досады квасной  стакан водки  выпьет,  соленым бараночком закусит, закуритсвою корешковую трубку,  в которую сразу целый фунт Жукова табаку входило, апотом сядет и сидит рядом с царем  в карете молча.  Государь  в одну сторонуглядит, а  Платов в другое окно  чубук  высунет и дымит на ветер.  Так они идоехали до Петербурга, а к попу Федоту государь Платова уже совсем не взял.     — Ты,—  говорит,— к духовной  беседе  невоздержен и  так очень многокуришь, что у меня от твоего дыму в голове копоть стоит.     Платов  остался  с обидою и лег дома на досадную укушетку, да так все илежал да покуривал Жуков табак без перестачи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Удивительная блоха из аглицкой вороненой стали оставалась  у АлександраПавловича в шкатулке под рыбьей костью, пока он скончался в Таганроге, отдавее  попу  Федоту,  чтобы  сдал  после,  государыне,  когда  она  успокоится.Императрица Елисавета Алексеевна  посмотрела блохины верояции и усмехнулась,но заниматься ею не стала.     —  Мое,—  говорит,—  теперь дело вдовье,  и мне  никакие  забавы  необольстительны,— а вернувшись в Петербург, передала эту  диковину со  всемииными драгоценностями в наследство новому государю.     Император Николай Павлович поначалу тоже никакого внимания на блоху  необратил, потому что при  восходе его  было смятение, но потом один  раз сталпересматривать доставшуюся ему от брата шкатулку и достал  из нее табакерку,а из табакерки бриллиантовый орех, и в нем нашел стальную блоху, которая ужедавно  не  была заведена и потому  не  действовала,  а  лежала  смирно,  каккоченелая.     Государь посмотрел и удивился.     — Что это еще  за пустяковина и к чему она тут у  моего брата  в такомсохранении!     Придворные хотели выбросить, но государь говорит:     — Нет, это что-нибудь значит.     Позвали от Аничкина моста из противной аптеки химика,  который на самыхмелких весах яды взвешивал, и ему показали, а тот сейчас взял блоху, положилна  язык и говорит: «Чувствую хлад,  как от крепкого металла». А потом зубомее слегка помял и объявил:     —  Как вам угодно,  а  это  не настоящая  блоха, а нимфозория,  и  онасотворена из металла, и работа эта не наша, не русская.     Государь велел сейчас разузнать: откуда это и что такое означает?     Бросились смотреть в дела и в списки,— но  в делах ничего не записано.Стали того, другого  спрашивать,—  никто  ничего не знает. Но, по  счастью,донской казак Платов был  еще жив и даже все еще на своей досадной  укушеткележал  и трубку  курил. Он  как услыхал, что  во  дворце такое беспокойство,сейчас с  укушетки  поднялся, трубку  бросил и  явился  к  государю  во всехорденах. Государь говорит:     — Что тебе, мужественный старик, от меня надобно?     А Платов отвечает:     — Мне, ваше величество, ничего для себя не надо,  так как я пью-ем чтохочу  и  всем  доволен,  а  я,—  говорит,—  пришел  доложить  насчет  этойнимфозории,  которую отыскали: это,— говорит,—  так  и так было, и вот какпроисходило при моих глазах в Англии,— и тут при ней есть ключик,  а у меняесть их же мелкоскоп, в который можно его видеть, и сим ключом через пузичкоэту  нимфозориюы  можно  завести,  и  она  будет  скакать   в  каком  угоднопространстве и в стороны верояции делать.     Завели, она и пошла прыгать, а Платов говорит:     — Это,— говорит,— ваше величество,  точно, что работа очень тонкая иинтересная, но только  нам этому  удивляться  с одним  восторгом  чувств  неследует,  а  надо  бы  подвергнуть  ее  русским  пересмотрам  в Туле  или  вСестербеке,—  тогда еще Сестрорецк  Сестербеком  звали,— не могут  ли нашимастера сего превзойти, чтобы англичане над русскими не предвозвышались.     Государь Николай Павлович в своих  русских людях  был очень уверенный иникакому иностранцу уступать не любил, он и ответил Платову:     —  Это ты, мужественный старик, хорошо говоришь,  и я  тебе  это  делопоручаю  поверить. Мне эта коробочка все равно  теперь при моих  хлопотах ненужна, а ты возьми ее с собою и на  свою досадную укушетку больше не ложись,а поезжай  на тихий Дон  и поведи там с моими донцами междоусобные разговорынасчет их жизни и преданности и что им нравится. А когда  будешь ехать черезТулу,  покажи моим  тульским  мастерам  эту нимфозорию,  и  пусть они о  нейподумают. Скажи  им от меня, что брат мой этой вещи удивлялся и чужих людей,которые делали нимфозорию, больше всех хвалил, а я на своих надеюсь, что ониникого не хуже. Они моего слова не проронят и что-нибудь сделают.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Платов взял стальную блоху, и как поехал через Тулу на  Дон, показал еетульским оружейникам и слова государевы им передал, а потом спрашивает:     — Как нам теперь быть, православные?     Оружейники отвечают:     —  Мы,  батюшка,  милостивое  слово государево чувствуем и никогда егозабыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а как нам в настоящемслучае быть,  того мы в  одну  минуту сказать не можем, потому что  аглицкаянацыя тоже не глупая,  а довольно даже хитрая, и искусство в  ней  с большимсмыслом.  Против  нее,—  говорят,—  надо  взяться  подумавши  и  с  божьимблагословением. А  ты,  если твоя  милость, как и государь наш, имеешь к намдоверие, поезжай к себе на тихий Дон, а нам эту блошку оставь, как она есть,в  футляре и в золотой царской  табакерочке. Гуляй себе по  Дону и  заживляйраны, которые принял за отечество, а  когда назад будешь через Тулу ехать,—остановись  и  спосылай  за  нами:  мы к  той  поре,  бог  даст,  что-нибудьпридумаем.     Платов не совсем доволен  был тем, что туляки так много времени требуюти притом не говорят ясно: что такое  именно они надеются устроить. Спрашивалон их так и  иначе и на все  манеры с ними  хитро  по-донски заговаривал; нотуляки  ему в  хитрости  нимало не уступили, потому что имели  они сразу  жетакой  замысел, по которому не надеялись даже, чтобы  и Платов им поверил, ахотели прямо свое смелое воображение исполнить, да тогда и отдать.     Говорят:     —  Мы  еще и  сами  не  знаем,  что учиним,  а  только  будем  на боганадеяться, и авось слово царское ради нас в постыждении не будет.     Так и Платов умом виляет, и туляки тоже.     Платов  вилял, вилял, да увидал, что туляка ему не перевилять, подал имтабакерку с нимфозорией и говорит:     — Ну, нечего делать, пусть,— говорит,— будет по-вашему; я вас  знаю,какие  вы, ну, одначе,  делать  нечего,—  я  вам верю, но  только смотрите,бриллиант  чтобы  не  подменить и аглицкой  тонкой работы  не испортьте,  данедолго возитесь, потому что  я шибко езжу: двух недель не пройдет, как я  стихого Дона опять в Петербург поворочу,— тогда мне чтоб непременно было чтогосударю показать.     Оружейники его вполне успокоили:     — Тонкой работы,— говорят,— мы не, повредим и бриллианта не обменим,а  две  недели  нам  времени  довольно,  а  к  тому   случаю,   когда  назадвозвратишься,  будет   тебе  что-нибудь  государеву   великолепию  достойноепредставить.     А что именно, этого так-таки и не сказали.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Платов из Тулы уехал, а оружейники три человека, самые искусные из них,один косой  левша,  на  щеке пятно  родимое, а  на висках волосья при ученьевыдраны, попрощались с товарищами и с своими домашними  да, ничего никому несказывая, взяли сумочки, положили туда что  нужно  съестного  и  скрылись изгорода.ы     Заметили за ними  только то, что они пошли не в Московскую заставу, а впротивоположную, киевскую сторону, и думали, что они пошли в Киев почивающимугодникам  поклониться  или посоветовать там  с  кем-нибудь из  живых святыхмужей, всегда пребывающих в Киеве в изобилии.     Но это  было  только близко к истине, а не  самая истина. Ни время,  нирасстояние не дозволяли тульским мастерам сходить в три недели пешком в Киевда  еще потом успеть сделать посрамительную для аглицкой нации работу. Лучшебы они могли сходить помолиться в  Москву,  до которой  всего «два девяностоверст», а святых угодников  и там почивает немало.  А в  другую сторону,  доОрла, такие  же «два девяносто», да за Орел до Киева снова  еще добрых  пятьсот  верст. Этакого  пути  скоро не сделаешь,  да  и  сделавши его, не скороотдохнешь — долго еще будут ноги остекливши и руки трястись.     Иным даже думалось, что мастера набахвалили перед Платовым, а потом какпообдумались, то и струсили и теперь совсем сбежали, унеся с собою и царскуюзолотую  табакерку,  и бриллиант,  и наделавшую им хлопот  аглицкую стальнуюблоху в футляре.     Однако  такое  предположение  было  тоже  совершенно  неосновательно  инедостойно искусных людей, на которых теперь почивала надежда нации.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Туляки, люди умные и сведущие в металлическом  деле, известны также какпервые знатоки в религии. Их славою в этом отношении полна и родная земля, идаже святой Афон: они не только мастера петь с вавилонами, но они знают, какпишется  картина  «вечерний звон», а если кто из  них посвятит себя большемуслужению и пойдет  в  монашество,  то  таковые слывут лучшими  монастырскимиэкономами, и из них выходят самые способные сборщики. На святом Афоне знают,что туляки — народ  самый выгодный, и если бы  не  они,  то  темные  уголкиРоссии, наверно,  не видали бы очень многих святостей отдаленного Востока, аАфон лишился бы многих полезных приношений  от русских щедрот и благочестия.Теперь  «афонские туляки» обвозят святости  по всей нашей родине и мастерскисобирают  сборы  даже  там,  где  взять   нечего.   Туляк  полон  церковногоблагочестия и великий практик этого дела, а потому и те три мастера, которыевзялись поддержать Платова  и с ним всю Россию, не  делали ошибки, направясьне к  Москве, а  на юг.  Они шли  вовсе не в Киев,  а к  Мценску, к уездномугороду Орловской губернии, в котором стоит древняя «камнесеченная» икона св.Николая; приплывшая  сюда в  самые древние времена на  большом  каменном  жекресте по реке Зуше. Икона  эта вида «грозного  и престрашного» — святительМир-Ликийских  изображен на  ней  «в  рост»,  весь  одеян  сребропозлащеннойодеждой,  а лицом темен  и  на одной  руке держит храм, а  в другой  меч  —«военное  одоление».  Вот в этом  «одолении» и  заключался смысл  вещи:  св.Николай вообще покровитель торгового и  военного дела, а «мценский Никола» вособенности, и ему-то  туляки  и  пошли поклониться. Отслужили они молебен усамой иконы, потом у каменного креста и, наконец, возвратились домой «нощию»и,  ничего  никому  не рассказывая,  принялись  за дело в  ужасном  секрете.Сошлись они  все трое в один домик к  левше, двери заперли, ставни  в  окнахзакрыли, перед Николиным образом лампадку затеплили и начали работать.     День, два, три  сидят и никуда  не выходят, все молоточками потюкивают.Куют что-то такое, а что куют — ничего неизвестно.     Всем любопытно, а никто ничего не может  узнать,  потому что работающиеничего не сказывают и наружу не показываются. Ходили  к домику разные  люди,стучались в двери под разными видами,  чтобы огня или соли попросить, но триискусника  ни  на  какой  спрос  не  отпираются,  и  даже  чем  питаются  —неизвестно. Пробовали их пугать, будто по соседству дом горит,— не выскочутли  в перепуге и не объявится ли тогда, что  ими выковано, но ничто не бралоэтих хитрых мастеров; один раз только левша высунулся по плечи и крикнул:     — Горите себе, а нам  некогда,—  и опять свою щипаную голову спрятал,ставню захлопнул, и за свое дело принялися.     Только сквозь малые щелочки было видно, как внутри дома огонек блестит,да слышно, что тонкие молоточки по звонким наковальням вытюкивают.     Словом, все дело  велось в таком  страшном  секрете,  что ничего нельзябыло  узнать, и притом продолжалось оно до самого возвращения казака Платовас тихого Дона к государю, и во все это время мастера ни  с кем не видались ине разговаривали.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Платов ехал очень спешно  и с церемонией: сам он сидел в коляске, а  накозлах два свистовые казака с нагайками по обе стороны ямщика садились и такего и поливали без  милосердия, чтобы  скакал. А если какой казак задремлет,Платов его сам  из коляски ногою  ткнет,  и  еще злее  понесутся.  Эти  мерыпобуждения действовали до того успешно, что нигде лошадей ни у одной станциинельзя  было  удержать,  а  всегда  сто  скачков  мимо  остановочного  местаперескакивали.  Тогда  опять  казак  над  ямщиком  обратно  сдействует,  и кподъезду возворотятся.     Так они и в Тулу прикатили,— тоже пролетели сначала сто скачков дальшеМосковской  заставы,  а  потом  казак  сдействовал  над  ямщиком  нагайкою вобратную сторону,  и стали у  крыльца  новых  коней  запрягать. Платов же изколяски не вышел, а только велел свистовому как можно скорее привести к себемастеровых, которым блоху оставил.     Побежал один свистовой, чтобы шли как можно скорее  и несли ему работу,которою должны были англичан посрамить, и еще мало  этот свистовой  отбежал,как Платов вдогонку за ним раз за разом новых шлет, чтобы как можно скорее.     Всех свистовых разогнал и стал  уже простых людей из любопытной публикипосылать, да даже и сам от нетерпения  ноги из коляски  выставляет  и сам отнетерпеливости бежать хочет, а зубами так  и скрипит —  все ему еще нескоропоказывается.     Так в тогдашнее время все  требовалось очень в  аккурате и  в скорости,чтобы ни одна минута для русской полезности не пропадала.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как разтолько  свою работу  оканчивали.  Свистовые  прибежали к ним  запыхавшись, апростые  люди  из любопытной публики — те и вовсе не добежали, потому что снепривычки по дороге ноги рассыпали  и повалилися, а потом от  страха, чтобыне глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.     Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули  и как видят, что те  неотпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были  такиекрепкие, что нимало  не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены надубовый засов. Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели  им на пожарныйманер под кровельную застреху  да всю  крышу с  маленького  домика  сразу  исворотили.  Но  крышу  сняли,  да и  сами  сейчас  повалилися,  потому что умастеров в их тесной хороминке от безотдышной работы в воздухе такая  потнаяспираль сделалась, что непривычному  человеку  с  свежего поветрия  и одногораза нельзя было продохнуть.     Послы закричали:     — Что  же вы, такие-сякие, сволочи, делаете,  да  еще  этакою спиральюошибать смеете! Или в вас после этого бога нет!     А те отвечают:     — Мы сейчас, последний гвоздик заколачиваем и, как  забьем, тогда нашуработу вынесем.     А послы говорят:     — Он нас до того часу живьем съест и на помин души не оставит.     Но мастера отвечают:     — Не успеет  он вас поглотить, потому  вот пока вы тут говорили, у насуже и этот последний гвоздь заколочен. Бегите и скажите, что сейчас несем.     Свистовые побежали, но  не с уверкою: думали, что мастера их обманут; апотому бежат,  бежат да оглянутся; но мастера  за ними шли и так очень скоропоспешали, что даже не вполне как следует  для явления важному лицу оделись,а на ходу  крючки в кафтанах  застегивают.  У двух у них в руках  ничего  несодержалось, а  у  третьего,  у левши,  в зеленом  чехле  царская шкатулка саглицкой стальной блохой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Свистовые подбежали к Платову и говорят:     — Вот они сами здесь!     Платов сейчас к мастерам:     — Готово ли?     — Все,— отвечают, — готово.     — Подавай сюда.     Подали.     А экипаж уже запряжен, и  ямщик и  форейтор на месте.  Казаки сейчас жерядом с ямщиком уселись и нагайки над ним подняли и так замахнувши и держат.     Платов сорвал зеленый  чехол,  открыл шкатулку,  вынул из ваты  золотуютабакерку, а из табакерки бриллиантовый орех,— видит: аглицкая блоха  лежиттам какая была, а кроме ее ничего больше нет.     Платов говорит:     — Это что же такое? А где же ваша работа, которою  вы хотели  государяутешить?     Оружейники отвечали:     — Тут и наша работа.     Платов спрашивает:     — В чем же она себя заключает?     А оружейники отвечают:     — Зачем это объяснять? Всє здесь в вашем виду,— и предусматривайте.     Платов плечами вздвигнул и закричал:     — Где ключ от блохи?     — А тут же,— отвечают,— Где блоха, тут и ключ, в одном орехе.     Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил,—никак  не мог ухватить  ни блохи, ни ключика от  ее  брюшного завода и вдруграссердился и начал ругаться словами на казацкий манер.     Кричал:     —  Что вы,  подлецы, ничего  не  сделали,  да  еще,  пожалуй, всю вещьиспортили! Я вам голову сниму!     А туляки ему в ответ:     — Напрасно так нас обижаете,— мы от вас, как от государева посла, всеобиды должны стерпеть, но только  за то, что вы в нас усумнились и подумали,будто  мы даже государево имя обмануть сходственны,— мы вам  секрета  нашейработы теперь не скажем, а  извольте к государю отвезти — он увидит, каковымы у него люди и есть ли ему за нас постыждение.     А Платов крикнул:     — Ну, так врете  же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один извас  со  мною в Петербург поедет,  и  я его  там допытаюся, какие есть  вашихитрости.     И с этим протянул  руку, схватил своими куцапыми пальцами  за шиворотокбосого левшу, так что у  того все крючочки от казакина отлетели, и кинул егок себе в коляску в ноги.     — Сиди,— говорит,— здесь до самого Петербурга вроде пубеля,— ты мнеза  всех ответишь.  А  вы,— говорит свистовым,— теперь гайда! Не  зевайте,чтобы послезавтра я в Петербурге у государя был.     Мастера ему только осмелились сказать за  товарища, что как же, мол, выего  от нас так  без тугамента увозите? ему нельзя будет назад следовать!  АПлатов  им вместо ответа  показал кулак —  такой страшный,  бугровый и весьизрубленный, кое-как сросся — и, погрозивши, говорит: «Вот вам тугамент!» Аказакам говорит:     — Гайда, ребята!     Казаки,  ямщики и  кони  —  все  враз заработало и  умчали  левшу  безтугамента,  а  через  день, как  приказал  Платов,  так его  и  подкатили  кгосудареву дворцу и даже, расскакавшись как следует, мимо колонн проехали.     Платов  встал, подцепил  на себя  ордена и  пошел к государю,  а косоголевшу велел свистовым казакам при подъезде караулить.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Платов  боялся к  государю  на глаза  показаться,  потому  что  НиколайПавлович был ужасно  какой замечательный и  памятный  — ничего  не забывал.Платов знал, что он непременно его о блохе спросит. И вот он хоть никакого всвете неприятеля не пугался, а  тут струсил: вошел во  дворец со шкатулочкоюда потихонечку  ее в зале за печкой и  поставил. Спрятавши шкатулку,  Платовпредстал к государю в кабинет и  начал поскорее докладывать, какие у казаковна  тихом Дону  междоусобные  разговоры.  Думал  он так: чтобы этим государязанять, и  тогда,  если государь  сам вспомнит и  заговорит про  блоху, надоподать  и  ответствовать,  а если  не  заговорит,  то  промолчать;  шкатулкукабинетному  камердинеру  велеть спрятать,  а  тульского левшу в  крепостнойказамат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.     Но государь Николай Павлович  ни о чем не забывал, и чуть Платов насчетмеждоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и спрашивает:     — А что же, как  мои тульские мастера против аглицкой  нимфозории себяоправдали?     Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.     — Нимфозория,— говорит,— ваше величество, все в том же пространстве,и  я ее  назад привез, а  тульские  мастера ничего удивительнее  сделать  немогли.     Государь ответил:     — Ты — старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть неможет.     Платов стал его уверять и рассказал,  как все дело было, и как досказалдо того,  что туляки  просили его блоху государю  показать, Николай Павловичего по плечу хлопнул и говорит:     —  Подавай  сюда.  Я  знаю,  что  мои  меня  не могут  обманывать. Тутчто-нибудь сверх понятия сделано.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вынесли из-за  печки шкатулку, сняли  с нее  суконный  покров,  открылизолотую табакерку и бриллиантовый  орех,— а в нем блоха лежит, какая преждебыла и как лежала.     Государь посмотрел и сказал:     — Что за  лихо! — Но веры своей в русских мастеров не убавил, а велелпозвать свою любимую дочь Александру Николаевну и приказал ей:     — У тебя на  руках персты тонкие  —  возьми маленький ключик и заведипоскорее в этой нимфозории брюшную машинку.     Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками зашевелила, ноногами  не  трогает. Александра Николаевна весь завод натянула, а нимфозориявсе-таки ни дансе не танцует и ни одной верояции, как прежде, не выкидывает.     Платов весь позеленел и закричал:     — Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они ничего  мне тамсказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака с собой захватил.     С  этими словами  выбежал  на подъезд, словил левшу  за волосы  и началтуда-сюда трепать так, что клочья полетели. А тот, когда его Платов пересталбить, поправился и говорит:     — У меня и так  все  волосья  при  учебе выдраны, а не знаю теперь, закакую надобность надо мною такое повторение?     — Это за то,— говорит Платов,— что я на вас надеялся и заручался,  авы редкостную вещь испортили.     Левша отвечает:     — Мы много довольны, что ты  за нас ручался,  а испортить мы ничего неиспортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.     Платов  назад  побежал   про  мелкоскоп  сказывать,   а  левше   толькопогрозился:     — Я тебе,— говорит,— такой-сякой-этакой, еще задам.     И велел свистовым, чтобы левше еще  крепче локти назад закрутить, а самподнимается по ступеням, запыхался и читает молитву:  «Благого  царя  благаямати, пречистая и чистая»,  и дальше, как надобно. А царедворцы, которые  наступенях стоят, все от него отворачиваются, думают:  попался Платов и сейчасего из дворца вон погонят,— потому они его терпеть не могли за храбрость.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Как довел Платов левшины слова государю, тот сейчас с радостию говорит:     — Я знаю, что  мои  русские люди меня не обманут.— И  приказал податьмелкоскоп на подушке.     В ту  же минуту мелкоскоп был подан, и государь взял блоху и положил еепод  стекло сначала  кверху спинкою,  потом бочком, потом пузичком,— словомсказать, на все  стороны ее повернули,  а видеть нечего. Но  государь  и тутсвоей веры не потерял, а только сказал:     —  Привести  сейчас  ко  мне  сюда  этого  оружейника,  который  внизунаходится.     Платов докладывает:     — Его  бы приодеть  надо  — он в чем  был взят, и теперь очень в зломвиде.     А государь отвечает:     — Ничего — ввести как он есть.     Платов говорит:     — Вот иди теперь сам, такой-этакой, перед очами государю отвечай.     А левша отвечает:     — Что ж, такой и пойду, и отвечу.     Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в  сапоге, другая мотается, аозямчик  старенький,   крючочки  не  застегаются,   порастеряны,  а  шиворотразорван; но ничего, не конфузится.     «Что же такое? — думает. — Если государю угодно меня видеть, я долженидти; а если при мне  тугамента нет, так я тому не  причинен и скажу, отчеготак дело было».     Как взошел левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:     —  Что это такое, братец, значит, что мы и так и  этак смотрели, и подмелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?     А левша отвечает:     — Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?     Вельможи ему кивают:  дескать, не так  говоришь! а он  не понимает, какнадо по-придворному, с лестью или с хитростью, а говорит просто.     Государь говорит:     — Оставьте над ним мудрить,— пусть его отвечает, как он умеет.     И сейчас ему пояснил:     — Мы,— говорит,— вот  как клали,— И положил блоху  под мелкоскоп.—Смотри,— говорит,— сам — ничего не видно.     Левша отвечает:     — Этак,  ваше  величество, ничего и невозможно видеть, потому что нашаработа против такого размера гораздо секретнее.     Государь вопросил:     — А как же надо?     —  Надо,— говорит,—  всего  одну  ее  ножку  в подробности под  весьмелкоскоп  подвести  и  отдельно  смотреть на всякую  пяточку,  которой  онаступает.     Помилуй, скажи,— говорит государь,— это уже очень сильно мелко!     — А что же делать,—  отвечает левша,— если  только так нашу работу изаметить можно: тогда все и удивление окажется.     Положили,  как  левша сказал, и государь  как  только глянул в  верхнеестекло, так весь и просиял —  взял левшу, какой он был неубранный и в пыли,неумытый, обнял  его  и  поцеловал,  а потом  обернулся ко всем придворным исказал:     — Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите,пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Стали все подходить  и смотреть: блоха  действительно была на  все ногиподкована  на  настоящие  подковы,  а левша  доложил, что  и это еще не  всеудивительное.     — Если  бы,— говорит,— был лучше мелкоскоп, который в пять миллионовувеличивает,  так  вы  изволили  бы,—  говорит,— увидать,  что  на  каждойподковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал.     — И твое имя тут есть? — спросил государь.     — Никак нет,— отвечает левша,— моего одного и нет.     — Почему же?     —  А потому,—  говорит,— что  я  мельче  этих  подковок  работал:  ягвоздики выковывал, которыми подковки забиты,—  там  уже  никакой мелкоскопвзять не может.     Государь спросил:     — Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?     А левша ответил:     — Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа  не имеем, а у нас такглаз пристрелявши.     Тут  и  другие  придворные, видя,  что левши дело выгорело,  начали егоцеловать, а Платов ему сто рублей дал и говорит:     — Прости меня, братец, что я тебя за волосья отодрал.     Левша отвечает:     — Бог простит,— это нам не впервые такой снег на голову.     А  больше  и  говорить  не  стал,  да  и  некогда  ему было  ни  с  кемразговаривать,  потому  что  государь  приказал  сейчас же  эту  подкованнуюнимфозорию  уложить и отослать  назад  в Англию  — вроде подарка, чтобы тампоняли, что нам это не удивительно. И велел государь, чтобы вез блоху особыйкурьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и левша находился и чтобыон сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в Туле мастера есть.     Платов его перекрестил.     — Пусть,  —  говорит, — над тобою будет благословение, а на дорогу ятебе моей  собственной кисляркя  пришлю.  Не  пей мало, не  пей много, а пейсредственно.     Так и сделал — прислал.     А граф Кисельвроде велел, чтобы обмыли  левшу в Туляковских всенародныхбанях, остригли в  парикмахерской  и одели  в  парадный кафтан с придворногопевчего, для того, дабы похоже было, будто и на  нем какой-нибудь жалованныйчин есть.     Как  его  таким  манером  обформировали,   напоили  на  дорогу  чаем  сплатовскою кисляркою, затянули ременным поясом  как можно  туже, чтобы кишкине тряслись, и повезли в Лондон. Отсюда с левшой и пошли заграничные виды.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ехали  курьер с левшою очень скоро, так  что  от Петербурга до  Лондонанигде отдыхать  не останавливались, а только на каждой станции пояса на одинзначок еще уже  перетягивали, чтобы кишки  с легкими не перепутались; но каклевше после  представления  государю,  по платовскому  приказанию, от  казнывинная порция вволю полагалась,  то он, не евши, этим одним себя поддерживали на всю Европу русские песни  пел, только припев делал по-иностранному: «Айлюли — се тре жули».     Курьер  как  привез  его  в  Лондон,  так  появился кому надо  и  отдалшкатулку,  а левшу  в  гостинице  в номер посадил,  но ему тут  скоро скучностало, да и есть захотелось. Он постучал  в дверь и показал услужающему себена рот, а тот сейчас его и свел в пищеприемную комнату.     Сел тут левша за стол и сидит, а как чего-нибудь поаглицки спросить  —не умеет. Но  потом  догадался:  опять просто по столу перстом постучит да врот себе покажет, — англичане догадываются и подают, только не всегда того,что надобно,  но он что ему не подходящее не  принимает.  Подали ему  ихнегоприготовления  горячий студинг  в огне, — он говорит: «Это я не знаю, чтобытакое можно  есть», и вкушать  не стал; они ему переменили и другого кушаньяпоставили.  Также и водки их пить не  стал,  потому что она зеленая — вродекак будто  купоросом заправлена, а  выбрал, что  всего натуральнее,  и  ждеткурьера в прохладе за баклажечкой.     А те лица, которым курьер нимфозорию сдал, сию же минуту ее рассмотрелив самый сильный мелкоскоп  и сейчас в публицейские ведомости описание, чтобызавтра же на всеобщее известие клеветон вышел.     — А самого этого мастера,— говорят,— мы сейчас хотим видеть.     Курьер  их  препроводил в номер, а оттуда в пищеприемную  залу, где нашлевша порядочно уже подрумянился, и говорит: «Вот он!»     Англичане левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу и как ровного себе— за руки.»Камрад,—  говорят,—  камрад — хороший мастер,— разговаривать с тобой современем, после будем, а теперь выпьем за твое благополучие».     Спросили  много вина, и левше  первую чарку, а  он с вежливостью первыйпить не стал: думает, — может быть, отравить с досады хотите.     — Нет, — говорит,— это не порядок: и  в Польше нет хозяина больше,—сами вперед кушайте.     Англичане всех вин перед ним опробовали  и тогда ему стали наливать. Онвстал, левой рукой перекрестился и за всех их здоровье выпил.     Они заметили, что он левой рукою крестится, и спрашивают у курьера:     — Что он — лютеранец или протестантист?     Курьер отвечает:     — Нет, он не лютеранец и не протестантист, а русской веры.     — А зачем же он левой рукой крестится?     Курьер сказал:     — Он — левша и все левой рукой делает.     Англичане еще  больше стали удивляться  —  и начали накачивать вином илевшу и курьера  и так целые  три  дня обходилися, а потом говорят:  «Теперьдовольно». По симфону воды с  ерфиксом  приняли  и, совсем освежевши, началирасспрашивать левшу: где он и чему учился и до каких пор арифметику знает?     Левша отвечает:     —  Наша наука простая: но  Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мынимало не знаем.     Англичане переглянулись и говорят:     — Это удивительно.     А Левша им отвечает:     — У нас это так повсеместно.     — А что же это,— спрашивают,— за книга в России «Полусонник»?     —  Это,— говорит,—  книга,  к  тому относящая,  что если в  Псалтиречто-нибудь насчет  гаданья  царь  Давид  неясно  открыл,  то  в  Полусонникеугадывают дополнение.     Они говорят:     — Это  жалко, лучше  бы, если  б вы из  арифметики  по крайности  хотьчетыре  правила сложения, знали, то,  бы вам было гораздо пользительнее, чемвесь Полусонник. Тогда бы вы могли  сообразить,  что  в каждой-машине расчетсилы  есть;  а то вот  хоша вы  очень в руках  искусны, а не сообразили, чтотакая  малая  машинка,  как  в  нимфозории,  на  самую  аккуратную  точностьрассчитана  и ее подковок несть не может. Через это теперь  нимфозория  и непрыгает и дансе не танцует.     Левша согласился.     — Об  этом,— говорит,  —  спору нет,  что мы в науках не зашлись, нотолько своему отечеству верно преданные.     А англичане сказывают ему:     — Оставайтесь у нас, мы вам большую образованность передадим, и из васудивительный мастер выйдет.     Но на это левша не согласился.     — У меня,— говорит,— дома родители есть.     Англичане назвались, чтобы его  родителям деньги посылать,  но левша невзял.     —  Мы,—  говорит,—  к своей родине  привержены, и тятенька  мой  ужестаричок,  а родительница  —  старушка и привыкши  в  свой приход в церковьходить,  да и мне тут в одиночестве  очень скучно будет,  потому что я еще вхолостом звании.     — Вы,— говорят,— обвыкнете, наш закон примете, и мы вас женим.     — Этого,— ответил левша,— никогда быть не может.     — Почему так?     —  Потому,— отвечает,— что наша русская вера самая правильная, и какверили наши правотцы, так же точно должны верить и потомцы.     — Вы,— говорят англичане,— нашей  веры не знаете:  мы того же законахристианского и то же самое Евангелие содержим.     — Евангелие,— отвечает левша,— действительно  у всех одно, а  тольконаши книги против ваших толще, и вера у нас полнее.     — Почему вы так это можете судить?     — У нас тому,— отвечает,— есть все очевидные доказательства.     — Какие?     —  А  такие,—  говорит;—  что  у  нас  есть  и  боготворные  иконы игроботочивые главы и мощи, а у вас ничего, и даже, кроме одного воскресенья,никаких экстренных праздников нет, а по второй причине — мне с англичанкою,хоть и повенчавшись в законе, жить конфузно будет.     — Отчего же так?— спрашивают.— Вы не пренебрегайте:  наши тоже оченьчисто одеваются и хозяйственные.     А левша говорит:     — Я их не знаю.     Англичане отвечают:     — Это не важно суть — узнать можете: мы вам грандеву сделаем.     Левша застыдился.     —  Зачем,—  говорит,—  напрасно девушек  морочить.— И  отнекался.—Грандеву,—  говорит,— это  дело  господское, а нам нейдет, и если  об этомдома, в Туле, узнают, надо мною большую насмешку сделают.     Англичане полюбопытствовали:     —  А если,— говорят,— без грандеву, то как же у вас в  таких случаяхпоступают, чтобы приятный выбор сделать?     Левша им объяснил наше положение.     — У нас,— говорит,— когда человек хочет насчет девушки обстоятельноенамерение  обнаружить,  посылает  разговорную  женщину,  и  как она  предлогсделает,  тогда вместе в  дом идут вежливо и девушку смотрят не таясь, а привсей родственности.     Они  поняли,  но отвечали,  что  у  них разговорных женщин нет и такогообыкновения не водится, а левша говорит:     — Это тем и приятнее, потому  что таким делом если заняться, то надо собстоятельным  намерением, а  как я сего к чужой нацыи не чувствую, то зачемдевушек морочить?     Он англичанам ив этих своих суждениях понравился, так что они его опятьпошли  по плечам  и по  коленям  с приятством  ладошками  охлопывать, а самиспрашивают:     — Мы  бы,— говорят,—  только через  одно  любопытство  знать желали:какие вы порочные приметы в наших девицах приметили и за что их обегаете?     Тут левша им уже откровенно ответил:     — Я их  не  порочу,  а только мне то не  нравится,  что одежда на  нихкак-то машется, и не разобрать, что такое надето и для какой надобности; тутодно  что-нибудь,  а  ниже  еще  другое  пришпилено,  а  на  руках  какие-тоногавочки. Совсем точно обезьяна-сапажу — плисовая тальма.     Англичане засмеялись и говорят:     — Какое же вам в этом препятствие?     — Препятствия,— отвечает левша,—  нет, а только опасаюсь, что стыднобудет смотреть и дожидаться, как она изо всего из этого разбираться станет.     — Неужели же,— говорят,— ваш фасон лучше?     — Наш фасон,— отвечает,— в Туле простой: всякая в своих кружевцах, инаши кружева даже и большие дамы носят.     Они его тоже и своим дамам казали, и там ему чай наливали и спрашивали:     — Для чего вы морщитесь?     Он отвечал, что мы, говорит, очень сладко не приучены.     Тогда ему по-русски вприкуску подали.     Им показывается, что этак будто хуже, а он говорит:     — На наш вкус этак вкуснее.     Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, атолько  уговорили его на короткое время погостить,  и они его в это время поразным заводам водить будут и все свое искусство покажут.     — А  потом,— говорят,— мы его на своем  корабле привезем  и живого вПетербург доставим.     На это он согласился.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Взяли англичане  левшу на свои  руки, а русского курьера назад в Россиюотправили. Курьер хотя и  чин имел и на разные языки был учен, но они им  неинтересовались,  а левшою интересовались,— и  пошли они  левшу водить и всеему  показывать. Он  смотрел  все их производство: и металлические фабрики имыльно-пильные заводы, и все хозяйственные  порядки  их ему очень нравились,особенно насчет  рабочего содержания.  Всякий  работник  у  них постоянно  всытости, одет не в обрывках, а на каждом  способный  тужурный жилет, обут  втолстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде  ноги ни  на  что ненапороть; работает не  с бойлом, а с обучением и имеет  себе  понятия. Передкаждым на виду висит долбица  умножения» а  под рукою стирабельная  дощечка:все, что который мастер делает,— на долбицу смотрит и с понятием сверяет, апотом  на дощечке  одно  пишет,  другое стирает и в  аккурат сводит:  что нацыфирях  написано,  то  и  наделе  выходит.  А  придет  праздник,  соберутсяпо-парочке, возьмут в  руки по палочке и  идут гулять  чинно-благородно, какследует.     Левша на все их житье и на  все их работы насмотрелся, но больше  всеговнимание  обращал на такой Предмет, что англичане очень удивлялись. Не стольего  занимало,  как  новые ружья делают, сколь то,  как  старые в каком видесостоят. Все обойдет и хвалит, и говорит:     — Это и мы так можем.     А как  до  старого ружья дойдет,— засунет  палец  в  дуло, поводит  постенкам и вздохнет:     — Это,— говорит,— против нашего не в пример превосходнейше.     Англичане  никак  не  могли  отгадать, что  такое левша замечает, а  онспрашивает:     — Не могу ли,— говорит,— я знать, что наши генералы это когда-нибудьглядели или нет? Ему говорят:     — Которые тут были, те, должно быть, глядели.     — А как,— говорит,— они были: в перчатке или без перчатки?     — Ваши генералы,— говорят,— парадные, они  всегда в перчатках ходят;значит, и здесь так были.     Левша ничего не сказал. Но вдруг начал беспокойно скучать. Затосковал изатосковал и говорит англичанам:     — Покорно благрдарствуйте  на  всем угощении,  и  я всем у  вас  оченьдоволен и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я скорее домойхочу.     Никак его более удержать не  могли. По суше его пустить  нельзя, потомучто он на все языки не умел, а по воде плыть нехорошо было, потому что времябыло осеннее, бурное, но он пристал: отпустите.     —  Мы на буреметр,— говорят,— смотрели: буря будет, потонуть можешь;это ведь не то, что у вас Финский залив, а тут настоящее Твердиземиое море.     —  Это все, равно,—  отвечает,— где умереть,— все единственно, волябожия,  а  я  желаю  скорее в  родное  место, потому  что иначе  я  могу родпомешательства достать.     Его силом не удерживали:  напитали, деньгами наградили, подарили ему напамять золотые часы  с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осеннийпуть дали  байковое пальто  с ветряной нахлобучкою  на  голову. Очень  теплоодели и  отвезли левшу на корабль, который в Россию шел. Тут поместили левшув лучшем виде, как настоящего  барина, но он с другими господами в  закрытиисидеть  не  любил и совестился,  а уйдет  на  палубу, под  презент  сядет  испросит: «Где наша Россия?»     Англичанин, которого он спрашивает,  рукою ему в ту сторону покажет илиголовою  махнет, а  он туда лицом оборотится и нетерпеливо в родную  сторонусмотрит.     Как  вышли из  буфты в Твердиземное  море, так  стремление его к Россиитакое  сделалось,  что никак его  нельзя  было успокоить.  Водопление  сталоужасное, а, левша все вниз в каюты нейдет — под презентом сидит, нахлобучкунадвинул и к отечеству смотрит.     Много раз англичане  приходили  его в теплое место вниз звать,  но  он,чтобы ему не докучали, даже отлыгаться начал.     — Нет,— отвечает,— мне тут наружи  лучше; а то со мною под крышей отколтыхания морская свинка сделается.     Так  все  время и  не  сходил  до  особого  случая  и через  это  оченьпонравился одному полшкиперу, который,  на горе нашего левши, умел по-русскиговорить. Этот полшкипер не мог надивиться, что русский сухопутный человек итак все непогоды выдерживает.     — Молодец,— говорит,— рус! Выпьем!     Левша выпил.     — А полшкипер говорит:     — Еще!     Левша и еще выпил, и напились.     Полшкипер его и спрашивает:     — Ты какой от нашего государства в Россию секрет везешь?     Левша отвечает:     — Это мое дело.     —  А  если  так,—  отвечал полшкипер,—  так  давай  держать с  тобойаглицкое парей.     Левша спрашивает:     — Какое?     — Такое,  чтобы ничего  в одиночку не пить,  а всего пить заровно: чтоодин, то непременно и другой» и кто кого перепьет, того и горка.     Левша думает: небо тучится, брюхо пучится,—  скука большая,  а  путинадлинная, и родного места за волною не видно — пари держать все-таки веселеебудет.     — Хорошо,— говорит,— идет!     — Только чтоб честно.     — Да уж это,— говорит,— не беспокойтесь.     Согласились и по рукам ударили.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Началось  у них пари  еще в  Твердиземном море, и пили  они до рижскогоДинаминде, но шли  всє наравне и друг другу не  уступали и до того аккуратноравнялись,  что когда один, глянув в море,  увидал, как  из воды черт лезет,так сейчас  то  же самое и другому объявилось. Только  полшкипер видит чертарыжего, а левша говорят, будто он темен, как мурин.     Левша говорит:     — Перекрестись и отворотись — это черт из пучины.     А англичанин спорит, что «это морской водоглаз».     —  Хочешь,— говорит,— я тебя в море швырну? Ты не  бойся  —  он мнетебя сейчас назад подаст.     А левша отвечает:     — Если так, то швыряй.     Полшкипер его взял на закорки и понес к борту.     Матросы это  увидали, остановили их и доложили капитану, а тот велел ихобоих вниз запереть и дать  им рому и вина и  холодной пищи, чтобы  могли  ипить  и  есть и  свое пари выдержать,— а горячего  студингу  с  огнем им неподавать, потому что у них в нутре может спирт загореться.     Так их и привезли взаперти  до Петербурга, и пари из них ни один друг удруга  не выиграл; а тут расклали их на разные повозки и повезли англичанинав посланнический дом на Аглицкую набережную, а левшу — в квартал.     Отсюда судьба их начала сильно разниться.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Англичанина  как привезли в посольский дом, сейчас сразу позвали к немулекаря и  аптекаря.  Лекарь велел  его  при себе  в теплую ванну всадить,  ааптекарь сейчас же скатал гуттаперчевую пилюлю  и  сам в  рот ему  всунул, апотом  оба  вместе взялись и положили  на  перину  и сверху шубой покрыли  иоставили потеть, а чтобы ему никто не мешал, по всему посольству приказ дан,чтобы  никто чихать не смел.  Дождались  лекарь с  аптекарем, пока полшкиперзаснул,  и  тогда  другую  гуттаперчевую пилюлю  ему  приготовили, возле егоизголовья на столик положили и ушли.     А левшу свалили в квартале на пол и спрашивают:     — Кто такой и откудова, и есть ли паспорт или какой другой тугамент?     А он  от болезни, от  питья и от долгого колтыханья так ослабел, что нислова не отвечает, а только стонет.     Тогда  его сейчас  обыскали,  пестрое  платье  с него сняли  и  часы  стрепетиром, и деньги обрали,  а самого  пристав велел на встречном извозчикебесплатно в больницу отправить.     Повел городовой левшу на  санки сажать, да долго  ни одного  встречникапоймать не мог, потому извозчики от полицейских бегают. А левша все время нахолодном парате  лежал;  потом поймал городовой извозчика, только без теплойлисы,  потому что они лису в  санях в  таком разе под себя прячут,  чтобы  уполицейских скорей ноги стыли. Везли левшу так непокрытого, да  как с одногоизвозчика на другого станут пересаживать, всє роняют, а  поднимать станут —ухи рвут, чтобы в память пришел.     Привезли в  одну  больницу —  не  принимают без  тугамента, привезли вдругую — и  там, не принимают, и  так в третью, и в четвертую  — до самогоутра его по всем отдаленным кривопуткам таскали и все  пересаживали, так чтоон  весь  избился.  Тогда  один  подлекарь  сказал городовому  везти  его  впростонародную  Обухвинскую  больницу, где неведомого  сословия всех умиратьпринимают.     Тут  велели  расписку  дать,  а левшу  до  разборки  на полу в  коридорпосадить.     А  аглицкий полшкипер  в это  самое время на другой  день встал, другуюгуттаперчевую  пилюлю в нутро  проглотил, на  легкий завтрак курицу с  рысьюсъел, ерфиксом запил и говорит:     — Где мой русский камрад? Я его искать пойду.     Оделся и побежал.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Удивительным манером полшкипер как-то очень скоро  левшу  нашел, толькоего  еще на кровать не уложили,  а он в коридоре на полу  лежал и  жаловалсяангличанину.     — Мне бы,— говорит,— два слова государю непременно надо сказать.     Англичанин побежал к графу Клейнмихелю и зашумел:     — Разве так можно!  У него,— говорит,—хоть и шуба овечкина, так душачеловечкина.     Англичанина  сейчас  оттуда  за  это  рассуждение  вон,  чтобы не  смелпоминать душу человечкину. А потом  ему кто-то сказал: «Сходил бы ты лучше кказаку Платову — он простые чувства имеет».     Англичанин  достиг Платова,  который теперь  опять  на  укушетке лежал.Платов его выслушал и про левшу вспомнил.     —  Как  же, братец,— говорит,—  очень коротко с ним знаком,  даже заволоса его  драл,  только  не знаю, как  ему в таком несчастном разе помочь;потому что я уже совсем отслужился и полную пуплекцию получил — теперь менябольше не уважают,—  а  ты беги скорее к коменданту Скобелеву, он в силах итоже в этой части опытный, он что-нибудь сделает.     Полшкипер пошел и к Скобелеву и все  рассказал: какая у левши болезнь иотчего сделалась. Скобелев говорит:     — Я эту болезнь понимаю,  только немцы ее лечить  не могут, а тут надокакого-нибудь доктора  из  духовного звания,  потому что  те в этих примерахвыросли   и   помогать  могут;  я   сейчас   пошлю  туда   русского  доктораМартын-Сольского.     Но только когда Мартын-Сольский приехал, левша уже кончался, потому чтоу него затылок о парат раскололся, и он одно только мог внятно выговорить:     —  Скажите государю,  что у англичан ружья кирпичом не  чистят:  пустьчтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся.     И с этою верностью левша перекрестился и помер.  Мартын-Сольский сейчасже поехал, об этом графу  Чернышеву доложил,  чтобы  до  государя довести, аграф Чернышев на него закричал:     — Знай,— говорит,— свое рвотное да слабительное, а не в свое дело немешайся: в России на это генералы есть.     Государю так и  не сказали, и чистка все продолжалась до самой Крымскойкампании.  В тогдашнее  время  как  стали  ружья  заряжать, а  пули  в них иболтаются, потому что стволы кирпичом расчищены.     Тут Мартын-Сольский  Чернышеву о левше и напомнил,  а  граф Чернышев  иговорит:     — Пошел к черту, плезирная трубка, не  в свое дело не мешайся, а не тоя отопрусь, что никогда от тебя об этом не слыхал,— тебе же и достанется.     Мартын-Сольский подумал: «И вправду отопрется»,— так и молчал.     А доведи они левшины слова в свое время до государя,— в Крыму на войнес неприятелем совсем бы другой оборот был.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Теперь все это уже «дела  минувших дней» : и «преданья старины», хотя ине  глубокой, но  предания эти нет  нужды  торопиться  забывать, несмотря набаснословный  склад  легенды   и  эпический  характер   ее  главного  героя.Собственное  имя левши,  подобно именам многих  величайших гениев,  навсегдаутрачено для  потомства; но  как олицетворенный  народною  фантазиею миф  онинтересен, а его  похождения  могут служить воспоминанием эпохи,  общий  духкоторой схвачен метко и верно.     Таких  мастеров, как баснословный левша, теперь,  разумеется, уже нет вТуле: машины сравняли неравенство талантов и дарований, и гений не рвется  вборьбе  против   прилежания   и  аккуратности.   Благоприятствуя  возвышениюзаработка, машины не благоприятствуют артистической  удали,  которая  иногдапревосходила  меру,  вдохновляя  народную   фантазию  к  сочинению  подобныхнынешней баснословных легенд.     Работники, конечно, умеют ценить выгоды, доставляемые им  практическимиприспособлениями механической  науки, но о прежней старине они  вспоминают сгордостью и любовью. Это их эпос, и притом с очень «человечкиной душою».      ————————-

Примечания

[1] Кизлярки. (Прим. автора.)      [2]  «Поп  Федот»  не с ветра взят: император  Александр Павлович передсвоею   кончиною   в   Таганроге   исповедовался   у    священника   АлексеяФедотова-Чеховского,   которой  после   того  именовался   «духовником   еговеличества»,   и  любил  ставить  всем   на  вид  это  совершенно  случайноеобстоятельство. Вот этот-то Федотов-Чеховский, очевидно, и есть  легендарный»поп Федот». (Прим. автора.)

Купить и скачать книгу
Скачайте ознакомительный фрагмент книги:

TXT FB2 ePub RTF PDF